Арест, ссылка и жизнь в заключении

Период тюремных испытаний начался для Иоанна Крестьянкина с одиночной камеры на Лубянке, где священник-арестант пробыл вплоть до 9 августа 1950 года, когда его переместили в Лефортово. Однако, пребывание иерея Иоанна в этой тюрьме было недолгим; редкие ночные допросы, проведенные в этот период, не нашли своего места на страницах уголовного дела. На допросы, как правило, водили по ночам. Перед этим кормили селедкой, но пить не давали. Следователь демонстративно пил воду, для того, чтобы из узника получить признание.

В середине августа на смену Лефортовской тюрьме пришла Бутырская, где молодого священника поместили в камеру с уголовными заключенными. Здесь он впервые соприкоснулся с преступным миром, что значительно помогло ему в дальнейшей лагерной жизни. Бутырская тюрьма стала последним этапом тюремных испытаний священника перед его отправкой в лагерное заключение. 3 октября 1950 года начальником Бутырской тюрьмы был получен для исполнения наряд «об отправке осужденного за антисоветскую агитацию Крестьянкина Ивана Михайловича в исправительно-трудовой лагерь сроком на семь лет, считая срок с 29 апреля 1950 года в Каргопольлаг МВД ст. Ерцево Северной ж.д».

8 октября 1950 года группу заключенных, в числе которых был и о. Иоанн, подготовили к отправке. В «столыпинских» вагонах, под охраной конвоя их отправили с Ярославского вокзала г. Москвы в далекий Каргопольский исправительно-трудовой лагерь Архангельской области. Поездка была запоминающаяся. Кормили по лагерному режиму: то ржавая селедка без воды, то вода без еды. Но все же доехали сравнительно благополучно. Два месяца сидения с уголовниками в Бутырках не прошли для батюшки напрасно. Он познакомился с этой категорией людей и увидел в них не столько преступников, сколько искалеченных преступной действительностью людей. Отец Иоанн так глубоко проникся священнической, пастырской жалостью к несчастным, к их жизни, казавшейся безвозвратной гибелью, что и уголовники в своем большинстве, чувствуя такое отношение, доброжелательно посматривали на худенького священника. Пройдет много лет, и старец отец Иоанн напишет: «А я бы Вам пожелал молить и просить о даровании любви. Чтобы любовь была тем компасом, который в любой ситуации покажет верное направление и любого человека превратит в друга. Это ведь тоже мной проверено, даже и в ссылке».

Исправительно-трудовой лагерь, куда были направлены составы с заключенными, располагался в Архангельской области, а его центр находился на станции Ерцево, что в Коношском районе. 

На десятки километров от Ерцево в разные стороны протянулись ветки железных дорог, к которым были привязаны ОЛПы (отдельные лагерные пункты) – обнесённые высокими заборами жилые зоны. Вокруг каждого ОЛПа были разбросаны делянки, где пилили, валили и разделывали лес. Затем его трелевали к железной дороге и там грузили на платформы. Лесоповал был основным занятием невольных обитателей лагеря.

Разъезд «Черная Речка» встретил этап серьезным испытанием. Всем вновь прибывшим пришлось идти через поистине черную речку, зинувшую на некоторых черной пастью могилы. Мост через бурлящий глубоко внизу поток был настлан редкими шпалами, на которые наросли гребни льда. Конвой с собаками шел по трапам рядом с этим зловещим настилом, по которому прыгали со своими котомками уставшие от долгого пути люди. Тех, кто срывался в ледяную пропасть реки, не поднимали и за них не беспокоились, что сбегут. Река принимала каждую жертву в свои ледяные объятия навсегда. Батюшка прощался с жизнью. Он видел, что происходит с теми, кто идет впереди, но… «Господи, благослови», и с молитвой святителю Николаю он не заметил, как миновал опасность. Подошли к лагерю. От только что пережитого навалилась страшная усталость. А впереди – такой желанный отдых. Но в этот момент рыкающий звук громкоговорителя пообещал отцу Иоанну какую-то новую беду: «В этапе есть священник, к его волосам не прикасаться». «Что это? Насмешка? Видно, головы не сносить», – пронеслось в сознании. Но на этот раз ожидание беды было напрасным. Батюшку за все время его заключения не стригли ни разу.

Этап выстроился на плацу, и началось распределение по командам.

И здесь отца Иоанна ждала неприятная неожиданность. Когда дошла очередь до заключенного Крестьянкина, шпана вдруг дружно закричала: «А это наш батя, наш». На что последовал ответ: «Ну, раз он ваш, то с вами и пойдет». Сердце батюшки сжалось от мысли, что долгое время придется быть в непредсказуемом обществе. Но тревога его была напрасной. Распределив всех, его оставили последним и отвели в барак к «политическим», а не к уголовникам. Барак на триста человек с трехъ-ярусными железными нарами теперь должен был покоить утруждаемого лагерными послушаниями заключенного Ивана Михайловича Крестьянкина. А послушания были самые разнообразные, выбирать не приходилось. Долго пришлось работать на непосильном лесоповале и голодать, так как выработать жесткую норму при своей физической слабости у него не получалось. Не он валил деревья, но они чуть было совсем не свалили его в могилу. Тогда Господь помиловал трудника, внушив начальству перевести его на более посильную работу. Некоторое время ему пришлось трудиться в камере, где при очень высокой температуре он должен был выжаривать одежду заключенных, спасая ее от паразитов. Его определили на это послушание, когда убедились, что на лесоповале он такой худенький и щуплый просто бесполезен.

В лагере весь их барак однажды умышленно «загримировали» под преступников. Батюшка потом долго удивлялся, на что же способна злоба и изобретательность врага рода человеческого. Дело было на самой ранней поре лагерной жизни. Заключенным пообещали баньку. Выдали по осколочку мыла и неподъемную деревянную шайку под воду. Бедная добрыми впечатлениями и ощущениями лагерная жизнь дохнула призраком свободы. И так захотелось смыть с себя поты тюремных трудов и хоть в бане перестать ощущать себя заключенным. И они действительно на краткий миг забыли о том, кто они и где. Но тут же пришло напоминание. Оказалось, что всем заключенным на все мытье полагалась только одна шайка воды, и ни капли больше. Возвращаться в барак им пришлось с намыленными головами, и до следующей бани они вынуждены были ходить намыленными и выглядеть настоящими преступниками.

Для вящей убедительности на другой же день после несостоявшегося мытья всем пришлось в обязательном порядке предстать перед фотоаппаратом. И лагерные фотографии легли в дело каждого заключенного, убедительно свидетельствуя о них, как о явных преступниках: намыленные, дыбом стоящие волосы преобразили их до неузнаваемости, придав всем совершенно разбойничий вид

В таких условиях отец Иоанн продолжал оставаться священником. Его главным делом стала молитва. В общем жилом бараке он молился на третьем ярусе нар, где поселился для большего уединения, он там еще закрывался с головой одеялом. И барак, и вся мрачная действительность переставали для него тогда существовать. Он уходил от жестокой реальности в молитву, в размышления о Христе, в дорогие его сердцу воспоминания. Возвращался он к реальности, как из парной бани, пот градом катился по лицу, но Дух Божий на время преображал для него лагерную жизнь и людей в ней. В воскресные дни отец Иоанн уходил в недостроенное и заброшенное помещение, где молился в полной тишине. Свет Христов, озарявший его внутренний мир после таких служб, не оставался незамеченным. Многие непременно к нему приступали с расспросами, где он был, что с ним, почему он сегодня какой-то необыкновенный. Для многих людей он стал лучом света в лагерной тьме. К нему все без исключения относились хорошо…  Этот необыкновенный человек обладал способностью привлекать людей, возбуждать к себе любовь. И это потому, что он сам любил людей.

Однажды ему поручили раздать заключенным их заработок – по несколько монет, но накануне их раздачи чемодан с деньгами кто-то украл. Отец Иоанн приготовился к худшему и только мысленно воззвал к Богу: «пронести чашу сию мимо меня, но не чего я хочу, а чего Ты». На следующий день чемодан с содержимым нашелся: его изъял у уголовников и вернул священнику их главный «авторитет», слово которого было законом для остальных.

Как уже было сказано, Господь даровал батюшке особые отношения с уголовниками и шпаной. Батюшкино ровное и приветливое отношение ко всем не допускало лицеприятия. И им, изгоям, так же как и всем, доставались от его любви паечки из посылок и доброе слово, пока главарь не прекратил эту батюшкину благотворительность. Он строго и ласково одновременно, тоном, не допускающим возражений, однажды приказал ему: «Меня можешь, батя, угощать, а им, бесенятам (так называл он шпану), ни-ни.

Другой заключенный, протоиерей Вениамин Сиротинский, рассказывал, как однажды у начальника лагеря смертельно заболела дочка. «В отчаянии начальник послал за нами, мы попросили всех выйти, сокращенным чином окрестили ребенка, дали выпить освященной воды, помолились, и – чудо! – на другой день ребенок был здоров».

Отец Иоанн он не осуждал никого, и даже тех, кто донес на него.  Еще во время допросов в Москве следователь вызвал настоятеля храма, где служил отец Иоанн, на очную ставку с подследственным. Увидев доносчика, батюшка так обрадовался, что бросился обнимать его, но тот рухнул на пол, от волнения потеряв сознание. Позже, уже в лагере, отец Иоанн узнал, что прихожане бойкотируют священника-доносчика, и как-то раз передал с очередным освобожденным на волю записку для них. В записке содержались Божие благословение и просьба «простить батюшку-осведомителя, как простил он, отец Иоанн, и посещать совершаемые им богослужения».

Став пастырем для «сынов» Каргопольлага, отец Иоанн не забывал и о своих, оставшихся на свободе духовных чадах. Из лагеря он поддерживает с ними переписку, утешает, наставляет, иногда просит материальной помощи и поддержки для заключенных. Аккуратный почерк, которым в трудных лагерных условиях были написаны строки, свидетельствует об особом благоговейном отношении о. Иоанна к каждому его адресату.

В 1953 году священника Иоанна Крестьянкина по состоянию здоровья перевели в инвалидное лагерное подразделение «Гаврилова Поляна» в Самарской области. На новом месте ему определили работать по гражданской специальности бухгалтером. Здесь его периодически навещали духовные сыновья и дочери, у которых появилась возможность, с благословения митрополита Николая (Ярушевича), тайно передавать о. Иоанну Святые Дары. Их приобщение преображало жизнь находящегося в заключении священника.

15 февраля 1955 года, в день Сретения Господня пришло известие о досрочном освобождении иерея Иоанна Крестьянкина. Все пережитое в ссылке молодой священник вспоминал с особым благоговением. Лагерь стал для него школой молитвы, а каждодневные трудности и опасности – уроками в этой школе.

Годы заключения и ссылки Отец Иоанн называл едва ли не самым счастливым в своей жизни. «Там Бог близко», – объяснял отец Иоанн. И еще – «там была настоящая молитва, теперь такой молитвы у меня нет».